05Мар2014

«HOMO SACHALIENSIS – Ваш А. ЧЕХОВЪ» (или Неудобный Чехов)

«Человек сахалинский» подписался А.П.Чехов под отчётом
родным в самом начале пути, ещё с Волги, 23 апреля 1890 года.

Начиная наш разговор, обратимся к событиям почти четырехлетней давности. Вполне по моде века прошёл юбилей стопятидесятилетия Антона Павловича Чехова в 2010 году. С международно-столичными посиделками изысканной публики в роскошном доме Пашкова под томный разговор о Чехове-драматурге. С умеренно высоким, областного губернатора, посещением  Мелихово. И с полной отстранённостью широких масс, ранее свято чтивших высокую классику и кому горний авторитет великих писателей заменили на звонарную мощь тронно должностных лиц, убогое клипо-пиарение всяческого жулья с восславлением безграничной силы денег.

По счастью, у нас, дальневосточников, есть свой повод вернуться к его имени: Чехов побывал на Дальнем Востоке, проплыв весь Амур, исходив вдоль и поперёк Сахалин и, наконец, из Владивостока, южными морями, вернувшись в декабре 1890 г. домой. Заметить это событие, а лучше бы крупно отметить, стало бы, на мой взгляд, самым верным завершением юбилея Чехова. С подведением главных итогов. И тому, чем стало для Чехова, а с ним и всего литературного мира, но и того, что мы-то сделали сегодня хотя бы для Чехова.

О чём смолчали «юбилёры»?

Это было особое, самое  ценное из его путешествий, и вообще самое весомое для отечественной литературы за все прошлые века. Именно после него навсегда исчез Чехонте и на читательский свет появился вековечный Чехов со всеми его бессмертными произведениями. У Дальнего Востока есть определённое право посчитать себя чеховским духовным горнилом. Своеобразным и решающим порогом для его художественного таланта и личности. Феномен, на который интересно обратить внимание. Сам Чехов об этом очень настойчиво говорил. Потомки отмахнулись.

А не пора ли задуматься: что и как связалось в его душе и уме, вылившись в мощно возросшее литературное мастерство и в глубоко чеховскую мировоззренческую отточенность? Это же не Солженицын с его-то надёжно обеспеченными маршрутами: до лагерей, потом до Америки и помпезно транссибирского возвращения с последующим выбрасыванием на обочину.

Впрочем, лично мне нравится и другой малозамеченный факт: небывало «в мировой практике» выносливое, иронично-умное мужество Чехова перед лицом затяжных  передряг вполне каторжной по удобствам дороги. Его вдосталь в письмах близким и друзьям. Сродни психологическому пособию для всякого стойко думающего и отважного на пути к цели человека. Ни малейшего нытья, сожалений и этого отупляющего утомления, чем так страдает наш современник и в более простых случаях. Между тем ещё в Сибири, посреди весенней распутицы, у него открылось кровохаркание. Отнюдь не праздничное состояние само по себе, но его ещё следовало и скрывать – чахоточные сроду не вызывали симпатий. Хорошо-то дело поправил летний Амур, где писатель почувствовал себя в высшей степени превосходно. И окрылённо.

 

Незамеченный исток

«Короткий вопль по адресу покойного Пржевальского – образчик моих передовых. Таких людей, как Пржевальский, я люблю бесконечно», – написал Чехов друзьям о некрологе, опубликованном им 26 октября 1888 года без подписи в «Новом времени». На это его выступление, в жанре столь несвойственном юмористам, очень мало обращают внимания. Зря.

И речь не о чеховской бы тяге к чисто литературным новациям (некролог-то вышел небывалый – блестящий гимн жизни!). Это и в самом деле был вскрик! И столь смелый, яростно обличительный и отважно жизнелюбивый, какого в ту пору не проносилось так открыто и ярко над «подмороженной» Александром Третьим Россией. Ещё и политически неблагопристойный. Бросить-то в лицо власти со всей   расположенной к ней публикой, кто рабски чтила властвующих особ с их высоко неподсудными суждениями, мнениями и героями, такую свежую мысль:

«В наше больное время, когда европейскими обществами обуяла лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определённой цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают. Их личности – это живые документы, указывающие обществу, что, кроме людей, ведущих спор об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешёвые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что, кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть ещё люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно осознанной цели».

Высказывание сродни прокламации. И для расклейки всюду хоть сегодня!

Здесь есть своя загадка: почему Суворин, солиднейший из газетно-журнальных владельцев России и старая политическая лиса, именно Чехову предложил или позволил этот некролог? Понятно, что прожжённый газетчик не случайно скрыл фамилию автора, и мы, возможно, никогда бы не узнали, не признайся Чехов сам. Думается, именно Суворин ещё тогда, и раньше других, в конце 80-ых,  разглядел в молодом, ироничном писателе его человеческую мощь с безоговорочной преданностью свободе «от силы и лжи, в чём бы последние две ни выражались» (Чехов – Плещееву, 1888 г.). Выпад, похоже, сошёл обоим. Да и кому бы порыться в архивах царской охранки и цензуры: заметили, нет ли? Сделали вид, что не заметили? С «социальной рознью» и с угрозами весьма имущим всегда боролись напряжённо и хватко. Ясно лишь то, что Суворин отлично знал направление мыслей Чехова и дал ему возможность не просто высказаться – на всю страну заявить о своей действительной позиции, весьма далёкой от посмеиваний Чехонте.

Любопытно, что Пржевальский начинал как раз на Дальнем Востоке. И у Чехова был ещё один дальневосточный стимул, хотя тот же Суворин предлагал более экзотичные и безопасные для здоровья направления.

Заметим и то, как Чехов готовился к поездке – тщательно, глубоко продуманно. Родственно настоящим путешественникам.

Молчание Чехова

А ведь тогда же в дальнюю дорогу, но строго в обратном порядке, двинулся и ещё один, поболее Чехова заметный человек. Высокотитулованный турист – сам цесаревич Николай. И они пересеклись на морской части дороги. Их суда постояли невдалеке друг от друга на рейде. И Чехов никоим образом не отозвался на эту встречу. Словно и не было. Не выявил хотя бы дежурного верноподданничества. Даже в жестком укладе самодержавной России не отметился лакейским началом, резво вернувшимся в наш обиход, почему-то прозываемый демократическим. Зато, ещё готовясь к поездке и перечитав множество изданий и статей, чётко оценил по свежим историческим следам, что передача в 1875 г. всех Курил японцам – дело из разряда великой государственной глупости.

К слову сказать, когда в Японии на Николая напал полицейский, ранив в голову, японская верхушка очень забеспокоилась: не затребуют ли русские в гневе  Курилы обратно? Не потребовали великодушно. Ещё и получили войну с позором  поражения и потери Южного Сахалина. Большевики-то, сволочи, его, и в явном соответствии с чеховской мыслью – с Курилами в придачу, всё-таки вернули. Но теперь среди дней воинской славы России испарился  День Победы над Японией.

Очень не любит ныне наша благонамеренная интеллигенция и замечать то, что, собираясь на Сахалин, Чехов читал политически запрещённую литературу. А где он её доставал? У кого? Какие за этим связи или события? И кому именно, каким образом он потом передавал письма от политкаторжан, с кем, вопреки запрету, всё же виделся на Сахалине и ради кого не побоялся рискнуть своим положением? А за этим стоит не только глубинная порядочность великого писателя, но и его политическое лицо с очевидной нелояльностью к власти. Поинтересоваться бы ребятам, кто поближе к архивам.

 

О чём ещё смолчал Чехов

О женщине. Что так любят подозревать французы. Хотя в данном случае всё совершенно не во французском формате.

Да, таковая в сахалинской задумке Чехова, похоже, всё-таки была. И также стоит внимания. Её звали Надежда Сигида. В девичестве – Малоксиано. Из Таганрога. Одни исследователи именуют её знакомой по юности, другие – даже родственницей. Всё не суть дела. Важнее всего то, что Чехову была хорошо известна. На несколько лет моложе. Как и Чехов, из семьи мелкого торговца, кто, как и отец Чехова, вскоре разорился, и подобно Чехову, чтобы кончить гимназию, Надежда подрабатывала уроками. В Таганроге же вышла замуж за народовольца Акима Сигиду и была арестована вместе с ним за содержание подпольной типографии.

Случилось это незадолго до вполне триумфального, уже известной личностью, посещения Чеховым родного города в 1887 г. Одно за другим шли оттуда его письма близким с подробностями о множестве встреч, как и с полицейским чином, проявившем к нему назойливый интерес. О Надежде – ни слова. Об её аресте он не мог не знать. Такое неординарное событие – семья политических! – обывателям Таганрога уж никак было не пропустить. Вот и «чин» хаживал явно не со скуки.

К лету 1889 года  в Петербурге был вынесен приговор, и Надежда Сигида следует на Карийскую каторгу, Аким – на Сахалинскую.

Именно в эти дни и Чехов впервые заговорил о поездке на Сахалин в беседе с  актрисой К.А. Каратыгиной, кто исколесила всю Россию, включая Сибирь. Он расспрашивал её о Нерчинске, о Каре и Сахалине. Попросил сохранить в тайне его намерение. И та не проговорилась. Даже родные и друзья узнали о категоричном желании Чехова отправиться именно на Сахалин вполне неожиданно.

Сигида оказалась на Карийской каторге в конце августа и вскоре, зная уже о скоропостижной смерти отца, а в пересыльной тюрьме и Акима, вызвалась своим поступком вывести политических из затяжного и бесплодного конфликта с бездарным и жестоким начальником каторги, подполковником Масюковым, кому в камере дала пощёчину.

По настоянию Приамурского генерал-губернатора Корфа, её приговорили к порке – в сто розог. Небывалое дело в истории российской политкаторги! Корф тем себе славы не снискал. Строго наоборот – бесславие. В начале ноября 1889 года, после сопротивления даже местной тюремной администрации, экзекуция состоялась. В ту же ночь Сигида приняла яд. Вслед за ней, в знак протеста, отравились ещё несколько политкаторжан, женщин и мужчин. Известие о «карийской трагедии» до Москвы докатилось в январе 1890 года. И Чехов во всеуслышание заявил о выборе Сахалина с тяжкой дорогой через Сибирь.

Такова общая канва. Проплывая по Шилке, Чехов видел Усть-Кару, где погибла и похоронена Надежда Сигида. Пароход сделал остановку, ссадив партию каторжных. В письмах он сообщал и о каторге, и о всеобщем возмущении здесь по поводу «карийской трагедии». О Сигиде – всё  ни слова. И заговори – вряд ли высадился бы на сахалинскую землю.

О личности Сигиды лучше всего говорят её прощальные письма. Но столь же глубоко – и один из последних рассказов Чехова «Невеста» с героиней по имени Надежда, очень схожей характером с Сигидой. Кстати, жертва её была вовсе не из напрасных: вначале была запрещена порка женщин, а вскоре политическую каторгу на Каре вообще свернули.

 

Молчание интеллигентных волков и ягнят

И нагрянули новые времена, с переменой суждений и о личности, творчестве Чехова. Но странным образом, как и столетие назад, – опять об извечности скуки, беспредельности меланхолии, разочарованности, о его, оказывается, христолюбии и даже – о, мыслители эпохи! – мистицизме Чехова. Весьма замусоривая как раз того, кто упорно «по каплям выдавливал из себя раба». Всяческого.

Завороженная, будто удавом, «свободой от идеологических пут» российская интеллигенция, поощряемая властью великодоходным «чего изволите?», массово   помчалась в распрекрасное для себя далёко царского прошлого. Ионычи, Беликовы и иже с ними заорали: долой осточертевшую мораль коммуняк с их измышлением, что в человеке всё должно быть прекрасно: и тело, и душа, и мысли! Долой это гнусное назидание тоталитарной Совдепии, будто умственное и нравственное развитие есть всеобщее благо и единственный путь к счастью! Да победят и воцарятся сильные, пусть и ловкачи, жулики, ворьё, беспредельщики! Да сгинут слабые, коль «не вписались»! И очень верно, как и ранее, почуяв в Чехове своего  категоричного судью.

Как раз смелое восстание юмориста Чехонте и предварило путешествие на Сахалин именно Чехова. В 1889 году умер Салтыков-Щедрин. Отзываясь на смерть великого сатирика, он пишет Плещееву: «Мне жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочный дух, который живёт в мелком, измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нём своего самого упрямого и назойливого врага». Тогда же Чехов делится с Сувориным: «Мать всех российских зол – это грубое невежество». А позже уточняет и его адрес: «Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция.., которая не патриотична, уныла, бесцветна; которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает ВСЁ, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать… Вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях».

И это не из разряда кухонных откровений. В то время Чехов заканчивает пьесу «Леший». В ней и прозвучали уже открыто ключевые для Чехова мысли. После Сахалина, в конце 1890 года, он основательно переделал «Лешего», отныне ставшего «Дядей Ваней». И там Астров (не лично Чехов, как любят талдычить дилетанты) произнёс: «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».  У самого же Чехова в записной книжке так: «Надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически».

Спросите нашу интеллигенцию, работников вроде бы умственного труда: кто против? А никто. Но куда ни сунься, процветают скотство и беспринципность, правят бал угодливость, расчёт, истеричность. В чём же дело? Устами Астрова же Чехов отметил: «А с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа – просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом, ноют, ненавистничают, болезненно клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О, это психопат!» или «Это фразёр!». А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!».

Вернувшись с Дальнего Востока, до конца жизни Чехов не только не скрывал – настаивал: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр» (Орлову, 1899 г.). И стучался настойчиво во все доступные ему умы, напоминая о том, что «правда и красота всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле» («Студент», 1894 г.); что «человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа» («Крыжовник». 1898 г.); и что «нужна новая, ясная жизнь, когда можно будет прямо и смело смотреть в глаза своей судьбе, сознавать себя правым, быть весёлым, свободным!» («Невеста», 1903 г.).

Он завещал и нам эту безоговорочно действующую формулу действительно человеческого счастья: «Чем выше человек по умственному и нравственному развитию, тем он свободнее, тем большее удовольствие ему доставляет жизнь».

Глубочайшая заповедь, которой следовал и сам!

И минул век. Ан воз и ныне там! «Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идёт дальше «чести мундира» (Суворину, 1890 г.).

Напоминал же нам Константин Паустовский («Ильинский омут»), говоря о Чехове: «Он знал, где лежит дорога к человеческому благородству, достоинству и счастью, и оставил нам верные приметы этой дороги».

Но даже высокое собрание в Доме Пашкова из знаменитых, малознаменитых и совсем не знаменитых граждан, обсевших  лампочку чеховского юбилея, так и не услышали ничего. Или премудро, как пескари, смолчали: не угодить бы в устои кормёжной эпохи с её первопрестольными особами, кто титанически борется с ими ими же сотворёнными коррупцией, наркоманией, терроризмом, да вот и кризисом. Речей там было много. Высоких оценок уйма. Впрочем, лилипуты очень любят судить о Гулливерах с высоты своих надставленных каблуков.

Что ж, античеховский «сволочный дух интеллигентов среднего пошиба» ныне торжествует. Надолго ли?

Ю.В. Ефименко,
член Союза писателей России,
член Президиума Хабаровского краевого отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК),
г.Хабаровск.

Опубликовано: «Народный авангард Хабаровского края», №1,  2014 г.

KPRF27.RU
Опубликовал
KPRF27.RU

KPRF27.RU оставил 2985 записи на сайте Хабаровское краевое отделение КПРФ.

Информационное агентство коммунистов Российской Федерации КПРФ.Ру

Найти все сообщения оставленные KPRF27.RU

Поделиться ссылкой.

Обсуждение

Нет комментариев "«HOMO SACHALIENSIS – Ваш А. ЧЕХОВЪ» (или Неудобный Чехов)"

Комментариев пока нет, оставьте ваш комментарий.

Добавить комментарий